Перегон

Адриатика · Когда приложений ещё не было · Рассказывает Ян Ардатовский

Олег купил яхту в Греции так, как некоторые мужчины делают предложение: быстро, при свидетелях и с огромной уверенностью в будущем. Восемнадцать метров белого стеклопластика, пара дизелей, флайбридж, кремовая кожа, ещё пахнущая заводом, и имя на корме, которое Олег собирался сменить, как только она дойдёт до Монако. За обедом он показывал мне фотографии, одну за другой, как другие показывают детей. Я говорил правильные слова. Большую часть из них даже искренне.

«Можно заказать перегон», сказал Олег. «Есть компании. Пара профессионалов, неделя и сумма, которую я отказываюсь произносить вслух». Он положил телефон экраном вниз на скатерть. «А можно перегнать её самим».

Я резонно заметил, что он в жизни не перегонял ни одной яхты. Он не менее резонно заметил, что у меня опыта переходов тоже кот наплакал, так что учиться будем вместе, а это дешевле и гораздо веселее. Где-то в этой логике была дыра. Я искал её весь десерт, и поверьте, искал на совесть. Вовремя не нашёл.

Приложений тогда не было. Погода жила на сайте, который обновлялся раз в сутки, около полудня, как газета, которую никто не приносит. Утром в день выхода мы сидели в кафе на Корфу с ноутбуком и очень медленным интернетом и ждали двенадцати, как ответа оракула. Когда страница наконец загрузилась, вот оно: фиолетовая клякса над морем к западу, такую рисует ребёнок, если попросить его нарисовать плохое настроение. «Оно не на нас идёт», сказал Олег, ведя пальцем по траектории и оставляя на экране жирный след. «Оно идёт туда. А мы идём сюда. Проскочим у него за спиной». Я долго изучал стрелки. Стрелки были согласны с Олегом. В полдень стрелки обычно со всеми согласны.

Вышли при солнце. Первые часы море было цвета греческого флага, и яхта вела себя как в рекламном буклете. Олег стоял на флайбридже в тёмных очках и новой кепке с логотипом верфи и говорил что-нибудь вроде «чувствуешь, как она слушается». Я варил на камбузе кофе и чувствовал, как она слушается, а слушалась она прекрасно, и позволил себе мысль, которой с тех пор не доверяю: иногда дешёвый план и хороший план оказываются одним и тем же планом.

Часам к пяти цвет изменился. Не резко, это было бы проще принять всерьёз, а так, как меняется лицо на совещании, когда цифры хуже ожидаемых. Синий стал серым, серый стал грифельным, и ветер зашёл ровно оттуда, откуда сайт обещал, что не зайдёт. Я заметил, что Олег перестал рассказывать, как она слушается. К тому времени, как мы оказались у входа в Адриатику, Италия где-то впереди, Греция где-то сзади, и ни той ни другой не видно, зыбь перестала быть пейзажем и начала с нами спорить.

Потом стемнело, по-настоящему, как на суше не бывает. Дождь летел горизонтально. Молнии показывали нам море отдельными фотографиями, и каждая была хуже предыдущей: стена воды, провал, снова стена. Годами я рассказывал, что волны были по десять метров. Потом зачем-то полез в архивы, и зря, потому что было три, от силы четыре. Я решил, что архивы врут. Тогда они были размером с пятиэтажку, и яхта медленно взбиралась на каждую, зависала наверху, словно прикидывала варианты, и падала.

Первым укачало Олега, потом меня, потом снова Олега, с каким-то спортивным азартом. Мы почти не разговаривали. Шли несколько узлов, иногда меньше, и во всей вселенной имел значение только звук двух моторов под нами. Я никогда в жизни ничего так внимательно не слушал. Ни контракт, ни речь, ни музыку. Каждая перемена тона отдавалась прямо в желудке. Когда на гребне винт выходил из воды и мотор взвывал, мы оба переставали дышать, пока он снова не зацепится. В какой-то момент я поймал себя на том, что торгуюсь с дизелем. Вполголоса, но развёрнутыми предложениями.

Где-то тогда же потёк носовой люк: тонкая, ровная, наглая струйка через всю каюту. Я запихнул туда полотенца и держал их ногой, этой технике не учат ни в одной яхтенной школе. Олег взялся за рацию. «Всем станциям, всем станциям». Он назвал наши координаты, точнее то, что мы считали нашими координатами. Рация ответила шипением, терпеливым и огромным. Он повторил. Шипение было единственным голосом там, снаружи, и сказать нам ему было нечего. Тогда Олег очень тихо, не снимая руки с микрофона, сказал: «Мне страшно». Я был ему благодарен. Он избавил меня от необходимости сказать это первым.

Мы не знали, дойдём ли. Это был простой факт, и спорить с ним было некому. Мы менялись у нижнего поста: один правил в темноту, другой следил за приборами, и мы говорили о всякой ерунде, чтобы страх не заполнил каюту: о лучшем обеде в жизни, о том, как Олег её переименует, можно ли сдать обратно кепку с логотипом. Одной рукой я держался за поручень, другой за край штурманского стола и ладонями чувствовал, как вздрагивает корпус каждый раз, когда она падает. Она была новая. Никто ещё не знал, из чего она сделана. Ни верфь, ни владелец, ни тем более мы, сидевшие у неё внутри.

В три часа ночи, на дне провала, который тянулся дольше остальных, у прибора левого мотора загорелась красная лампочка и завыл сигнал, тонкий электронный вой, ровно та нота, на которой что-то очень дорогое собирается остановиться. Олег посмотрел на меня. Я посмотрел на лампочку. Помню, как очень ясно подумал, что так и не допил дневной кофе и теперь уже не допью. Потом снова ударила молния, и мы увидели следующую волну, выше остальных, серую и неторопливую, и яхта, с одним воющим мотором и другим, который ещё крутился, пошла вверх.

Что выдержало ту ночь? В порту этим словом зовут корабль, в хирургии вену. (слово по-английски)

Имена изменены, чтобы защитить частную жизнь людей в этих историях. Как и некоторые истории. Не все, и не всё, что звучит как выдумка, ею является. Не считайте это честной монеткой.