Чётные дни

Прованс · Июль · Рассказывает Ян Ардатовский

Лаванда на плато над Валансолем совсем не та, что на открытках. В основном это лавандин, гибрид покрепче, посаженный такими прямыми рядами, будто их чертили карандашом под линейку, и в начале июля он пахнет не бабушкиным комодом, а скорее аптекой, в которой начался пожар. Я поднялся туда с побережья, потому что был июль, а я ни разу этого не видел. На отрезке дороги, который идёт идеально прямо между двумя фермами, я наткнулся на два прилавка, стоявших друг против друга через асфальт, как дуэлянты: у каждого складной стол, у каждого выгоревший зонтик, у каждого вывеска от руки. На левой было написано HUILE ESSENTIELLE, MIEL, 12 €. На правой HUILE ESSENTIELLE, MIEL, 11 €.

Я пошёл к тому, что подороже. Хотелось понять, за что лишний евро. За столом сидел мужчина хорошо за семьдесят, в соломенной шляпе и майке, которая когда-то была белой, с предплечьями цвета старого седла. Флаконы были точь-в-точь как через дорогу, вплоть до бантиков из рафии. Я спросил про евро. «Это за то, что я не он», сказал он и кивнул на другой прилавок, где вообще никого не было, только жестяная коробка с прорезью в крышке и камень на купюрах. «Мой брат Реми. Я Фернан. Мы не разговариваем с лета восемьдесят седьмого.» Сказал он это так, как другие сообщают счёт футбольного матча.

Рассказ выходил понемногу, между покупателями, которых за весь день набралось трое. Их отец умер в августе 1987 года в передней спальне фермы, и последние его слова были: «Присмотрите за аппаратом». Оба сына стояли в комнате. И каждый знал с абсолютной уверенностью, что старик смотрел на него. Нотариус из Маноска поделил землю по линейке: дорога посередине, ряд миндальных деревьев вместо границы, и уже через год Реми построил на своей стороне новый дом, чтобы никому не пришлось делить кухню. Единственное, что нотариус не смог разрезать пополам, был медный перегонный аппарат, который стоял в каменном сарае ровно на границе. Так он и остался записан на обоих. Фернан гнал по нечётным дням, а Реми по чётным. Когда нужно было что-то сказать, к меди приклеивали записку, и второй забирал её утром. «Тридцать восемь лет», сказал Фернан. «Ни одной проблемы. Лучшие отношения в моей жизни.»

Около четырёх он предложил меня сфотографировать. Всем нужен один и тот же кадр, сказал он: человек стоит между двумя рядами, а фиолетовое уходит у него за спиной до самого горизонта. Брат через дорогу берёт за это два евро. Фернан снимал бесплатно и относился к делу очень серьёзно. Он велел мне шагнуть влево, потом назад, потом снять очки, потом надеть обратно. Пчёлы в рядах гудели так, будто где-то коротит проводка. «Не улыбайтесь», сказал он. «Кто улыбается в лаванде, выглядит так, будто ею торгует.» Я не улыбался. Фотография получилась хорошая.

Когда мы вернулись к прилавку, он остановился с телефоном в руке и посмотрел на север через плато, на низкую каменную крышу с трубой в паре километров от нас. Из трубы ничего не шло. Лаванду Реми скосили в субботу и оставили в рядах подвянуть, так положено, а сегодня было восьмое. Чётный день. «Он опаздывает», сказал Фернан. «Он никогда не опаздывает. Он из вредности приходит раньше ещё со времён Миттерана.» Он переставил флаконы на столе так, чтобы этикетки смотрели строго наружу. Потом снова посмотрел на трубу и спросил, есть ли у меня машина: его фургон у племянника в Рьезе, на улице тридцать шесть градусов, а колени у него давно выступают против самой идеи коленей.

Дорога к сараю была из белого камня и звенела под колёсами. Вблизи скошенная лаванда лежала длинными серо-фиолетовыми рядами и уже бледнела по краям, как фотография, забытая на приборной панели. Сарай был заперт. Огонь под медью давно остыл. В двухстах метрах дальше, за миндальными деревьями, стоял дом Реми: ставни полуприкрыты, где-то внутри бормочет радио. Фернан остановился у первого миндального дерева, как у стены. «Я туда не хожу», сказал он. И это была не фигура речи. Я оставил его в тени и пошёл один.

Дверь на кухню была открыта. Реми Гарсен лежал на плиточном полу рядом с упавшим стулом, над ним на столе лежала лампочка, ещё в коробке, и лежал он тут, судя по всему, с утра. Он был в сознании, очень бледный и в абсолютной ярости. Лицо у него было точь-в-точь как у брата, тот же нос, та же шляпа на гвозде у двери, и казалось, что встретил того же самого человека, только со скидкой. «Вы кто?», спросил он. Я объяснил, принёс ему воды и сказал, что вызову помощь. Он выпил, посмотрел мимо меня на дверь и совсем другим голосом спросил: «Он там?» Я сказал, что он у деревьев. «Тогда ничего ему не говорите.»

Я сказал ему всё. Фернан пересёк линию миндальных деревьев чем-то, что было почти бегом, впервые с 1987 года, и остановился в дверях кухни со шляпой в руке. Они долго смотрели друг на друга, один на полу, другой в дверях, и я понял, что присутствую при самом длинном разговоре, какой был у них за тридцать восемь лет. «Ничего не трогай», сказал Реми. «Я и не собирался», сказал Фернан. Всё. Пожарные приехали из Валансоля через двадцать минут, очень добрые и очень большие, и когда Реми перекладывали на носилки, он жаловался не на бедро. Он жаловался на лаванду. Она лежит уже три дня. Завтра это будет солома. Фернан, глядя в потолок, сказал: «Завтра мой день.»

Когда скорая уехала, он молча вернулся к сараю, достал ключ из щели в стене, про которую, видимо, знал не один десяток лет, и развёл огонь. И в чётный день начал перегонять лаванду брата. Я снял часы и стал помогать. Мы вилами закидывали скошенные стебли в большой чан и утаптывали их, он запечатал крышку, пар проходил через цветы, поднимался в медь и спускался обратно по змеевику, опущенному в холодную воду, и через какое-то время на поверхности стеклянной колбы в самом конце начало собираться тонкое золотое масло. Оно плавало на воде, как что-то, что всё это время ждало внизу. В сарае так сильно пахло лавандой, что перестало пахнуть чем-либо вообще. Два часа Фернан молчал и открывал рот, только чтобы сказать «Ещё», когда чан был отработан.

К сумеркам на верстаке стояли четыре тёмных флакона масла, во флаконах Реми, с бантиками Реми. Медь ещё потрескивала, остывая. Вблизи она вся была в мелких шрамах: следы от тысяч полосок скотча, слой на слое, записка за запиской, примерно с того года, когда я научился ходить. Фернан оторвал полоску от картонной коробки и вытащил из-за лямки майки огрызок карандаша. А потом очень долго стоял с ним. «Не знаю, что написать», сказал он наконец. «Мне ни разу не приходилось писать ему что-то хорошее.» Он положил ладонь плашмя на тёплую медь, как успокаивают лошадь, потом ушёл к шкафу в глубине сарая, вернулся с жестяной коробкой из-под печенья и спросил, не хочу ли я посмотреть, что они с братом говорили друг другу все эти годы.

Что братья Гарсен так и не сумели поделить за тридцать восемь лет? (слово по-английски)

Имена изменены, чтобы защитить частную жизнь людей в этих историях. Как и некоторые истории. Не все, и не всё, что звучит как выдумка, ею является. Не считайте это честной монеткой.