Полярный день

За Полярным кругом · Июнь 2021 · Рассказывает Ян Ардатовский

Весной 2021 года, когда полмира ещё сидело взаперти, позвонил мой старый друг Костя и сказал одно слово: «Рыбалка». Мы с Костей знакомы с тех времён, когда рыбачить нам по закону было ещё рано. По телефону он слов не тратит. «Север», сказал он. «За Полярным кругом. Нас одиннадцать. Дорог нет. Бери тёплое и что-нибудь от солнца». Над второй частью я посмеялся. Он нет.

На север мы долетели обычным самолётом, до городка, где дорога просто заканчивается, как будто строитель на полпути потерял к ней интерес. Дальше только вертолёт. Ми-8: большой, зелёный, военный, с круглыми иллюминаторами, как у подводной лодки, и лавками вдоль бортов. Сумки, удочки и ящики свалили посередине и примотали верёвками. Пилот Валера жевал жвачку с таким сосредоточенным видом, будто от неё зависела навигация, и ни на кого из нас не смотрел. Когда раскрутились винты, разговоры кончились. Полтора часа одиннадцать взрослых мужиков сидели в ряд, даже не пытаясь перекричать винты, и смотрели, как под нами раскатывается тундра: бурая, серебряная, снова бурая, озёра как осколки зеркала, и ни дома, ни колеи, ни провода.

Сели мы в снег. Был июнь, было минус два, и одиннадцать мужиков во флисовых кофтах стояли у вертолёта и переглядывались, как будто кто-то в бухгалтерии перепутал месяц. Лагерь: несколько деревянных домиков на излучине реки, баня, столовая с жестяной трубой и генератор, который кашлял, как пенсионер в очереди в поликлинику. Валера выкинул наши сумки, показал большой палец и улетел. Шум улетел вместе с ним. Осталась самая громкая тишина, какую я слышал в жизни. И река.

В первую ночь я проснулся в три часа, уверенный, что проспал. Домик был залит светом. Я натянул сапоги, вышел, а там день: яркий, белый, чистый, как в полдень под высокими облаками. Только солнца нет. Оно где-то за сопками ходило по кругу и отказывалось как вставать, так и садиться. Птицы носились по своим делам. Лёня из соседнего домика стоял на крыльце в трусах, курил и смотрел вверх. Он спросил: «Сколько времени?» Я сказал. Он подумал и ответил: «Не имеет значения». И ушёл обратно спать.

Это был полярный день, и он нас всех сломал. Никто не понимал, когда спать. Люди рыбачили в полночь и завтракали в четыре часа дня. Часы превратились в украшение. Сама рыбалка была почти неприличной. Что ни заброс, то поклёвка. Сёмга, крупная и злющая, блестящая, как столовое серебро, и кумжа, которая дралась так, будто мы ей задолжали. Наш проводник Степан возил нас вверх по реке на двух алюминиевых лодках с моторами, через ущелья, где вода становилась чёрно-зелёной, а скалы подступали так близко, что можно было потрогать мох. Большую часть улова мы отпускали. Остальное шло на кухню.

Кухней заведовал Аркадий, повар, который готовил в серьёзных ресторанах серьёзных городов и приехал на край света сознательно. Почему, он не объяснял, а никто и не спрашивал. До той недели я не подозревал, сколько всего человек может сделать с сёмгой. Тартар с каплей чего-то из бутылочки, которую он прятал. Сёмга, засоленная за ночь и нарезанная тонко, как папиросная бумага. Уха, прозрачная, рыбацкая, на костре, и в самом конце в котёл опускают горящее полено, для дымка. Пирог. Икра на тёплых блинах. Сёмга, запечённая в бересте. К пятому дню я ел сёмгу на завтрак и уже этого не замечал.

На третий день погода перевернулась, как блин на сковородке. Плюс двадцать семь. Снег исчез за полдня, к вечеру прилетели комары, и одиннадцать мужиков, собиравшихся на зиму, разделись до футболок, а потом и до пояса. Солнце, когда наконец соизволило показаться, больше никуда не уходило. Сгорели все. Лёня сгорел точно по контуру лямок от вейдерсов и до конца поездки выглядел так, будто носит бледные подтяжки. Солнечный ожог за Полярным кругом. Я бы тоже не поверил.

А каждую ночь, пока мы спали при свете, приходил медведь. Мы его ни разу не видели. Видели, что он оставлял после себя. Ящик с хлебом, вскрытый, как подарок. Консервные банки, раскатанные по траве и аккуратно прокушенные, будто он проверял их на качество. Копчёная рыба, которую Аркадий берёг для особого случая, исчезла, а крюк, на котором она висела, был разогнут в прямую линию. Следы в грязи у реки размером с обеденную тарелку. На пятое утро Гена вышел из домика и очень спокойно спросил, кто взял его сапоги. Никто не брал. Один сапог мы нашли на опушке, пожёванный. Второй больше никто никогда не видел. До конца недели Гена ходил в сапогах Степана на два размера больше, а в лагере утвердилась теория, что где-то в лесу теперь гуляет медведь в одном хорошем сапоге.

Что-то происходит с мужчинами, когда у них отнимают ночь. Перестаёшь считать. У дня нет конца, и в тебе самом тоже как будто нет конца: нет усталости, которой можно верить, нет момента, когда думаешь «всё, хватит». Мы рыбачили, ели, спали по три часа и снова рыбачили. Сидели у костра в два часа ночи при полном свете, обгоревшие, набитые сёмгой, рассказывали одни и те же истории и с каждым разом смеялись всё громче. Никто не смотрел в телефон, потому что там ничего не было. Ничто из остального мира до нас не дотягивалось. И казалось, что нас вообще ничто не может взять.

В последний день мы услышали его раньше, чем увидели: глухой стук винтов из-за сопок. Тот же зелёный вертолёт, те же круглые иллюминаторы, тот же бортовой номер на боку, и Валера всё так же жуёт. Мы загрузили сумки и удочки, Аркадий стоял на берегу и махал половником, а где-то в лесу, надо полагать, медведь провожал нас взглядом, стоя в Генином сапоге. Когда мы оторвались от земли, река превратилась в серебряную нитку, и я помню, как подумал, что никогда в жизни не чувствовал себя в такой безопасности. Сколько стоило это чувство, я узнал только через год.

Кем чувствовали себя одиннадцать мужиков под солнцем, которое не садилось? (слово по-английски)

Имена изменены, чтобы защитить частную жизнь людей в этих историях. Как и некоторые истории. Не все, и не всё, что звучит как выдумка, ею является. Не считайте это честной монеткой.