Семнадцать

Багамы · Один вечер · Рассказывает Ян Ардатовский

Я не играю. Говорю это так, как другие говорят, что не курят: без гордости и без извинений, как факт из арифметики. Я провёл рядом с деньгами достаточно лет, чтобы знать, что казино всегда в плюсе, и это не фигура речи. Это вполне конкретное здание, с кондиционерами и без единых часов на стенах, и построено оно на деньги людей, которые думали, что уж сегодня вечером всё будет иначе.

И всё же в тот вечер на Багамах, после ужина, мы с женой прошлись по казино, просто потому что оно там было, как заходишь в собор в чужом городе. Казино было огромное. Оно тянулось во все стороны, как аэропорт, который решил повеселиться: ковры с узором, на котором не видно ничего, люстры, тысяча игровых автоматов, звенящих в одной и той же обнадёживающей тональности, и американцы, сотни американцев, в шортах и в смокингах, а иногда и в том и в другом сразу, которые орали на кости так, будто кости их слышат. Всё было в точности как в кино. Меня это успокоило. Некоторым вещам позволено быть ровно такими, какими ты их себе представлял.

Жена пошла смотреть магазины. Я какое-то время постоял у стола для блек-джека, глядя, как карты выходят из шуза, и подумал с лёгким любопытством посетителя зоопарка: а почему бы и нет. Сел на единственный свободный табурет. Дилером была женщина лет сорока с чем-то, с бейджем «Селестина» и такой манерой двигать руками, что карты казались дрессированными. Она взглянула на меня, на единственную стопку фишек, которую я купил, на моё лицо и примерно за секунду решила, что я безобиден. Она была права. Я и сам был в этом почти уверен.

Я сделал одну ставку. Скромную. Сумму я выбрал ещё до того, как сел, и менять её не собирался. Мне пришло девятнадцать. Селестина открыла свою закрытую карту, добрала и перебрала. Молча пододвинула мне фишки. Раз. Выигрыш я забрал, а исходную ставку поставил снова, ровно такую же, как будто оплачивал счёт за электричество. Селестина это заметила. Дилеры замечают всё, в этом половина их работы. Вторая половина в том, чтобы сохранять каменное лицо, пока незнакомые люди проигрывают стоимость автомобиля.

Во второй раздаче у меня было двенадцать, и я остановился, потому что у неё была открыта шестёрка, а это знает даже человек, который не играет. Она снова перебрала. В третьей у меня было двадцать против её восемнадцати. В четвёртой я просто остался на семнадцати и смотрел, как она добирает до двадцати двух. Пара рядом со мной, стоматолог из Огайо и его жена в кофточке с пайетками, перестали разговаривать друг с другом и стали смотреть на меня. К шестой раздаче стоматолог при каждом перевороте карты Селестины говорил «ну, поехали», как человек на ипподроме, который наконец поставил на правильную лошадь и понятия не имеет почему.

Ничего умного в этом не было, и я прошу занести это в протокол. Я ничего не считал. Я бы и не сумел. Я брал карту, когда стол прямо-таки кричал мне её взять, и не брал, когда не кричал, и ни разу не трогал размер ставки. Вот и вся дисциплина. Остальное сделали карты. Восемь. Девять. На десятой блек-джек: туз и король пришли вместе, как пара, которая заранее договорилась, и у меня за спиной раздался тихий непроизвольный звук от людей, о существовании которых я даже не подозревал.

К одиннадцатой их было с десяток, к тринадцатой человек двадцать. В казино новости расходятся быстрее, чем напитки. Появился мужчина в кепке «Янкиз» с пивом в каждой руке и отдал одно незнакомцу, просто чтобы куда-то его деть. Кто-то снимал на телефон. Кто-то другой начал выкрикивать номер после каждого выигрыша, и скоро целый полукруг американцев считал за меня: четырнадцать, пятнадцать, как стадион отсчитывает последние секунды матча. На другой стороне зала стоял грузный мужчина в сером костюме, скрестив руки, и смотрел на меня без всякой неприязни, так, как фермер смотрит на облака. Селестина на него ни разу не взглянула. Она сдавала ровно так же, как раньше, аккуратно и неторопливо, и проигрывала, и снова проигрывала.

На шестнадцатой стоматолог сказал очень настойчиво, как будто в здании пожар: «Повышай. Ну давай, тебе же прёт. Повышай!» Несколько голосов его поддержали. Мужчина в кепке «Янкиз» сказал, что с моим везением он поставил бы всю стопку и позвонил маме. Я вежливо улыбнулся и выдвинул ту же ставку, с которой начинал. Раздался тихий стон, разочарованный и ласковый, каким встречают человека, который отказывается прыгать в бассейн в костюме. Шестнадцатую я выиграл. Семнадцатую выиграл с парой десяток против её девятнадцати, и стол взревел так, будто мяч только что улетел за пределы стадиона.

Я посидел немного и посмотрел на фишки перед собой. Это было не состояние. Это было заметно больше, чем я принёс, и заметно меньше, чем думала публика. Сердце билось чуть быстрее, и мне это было интересно, потому что ничего ведь не произошло, кроме того, что несколько картонных прямоугольников легли так, а не иначе. И тут я это почувствовал, то самое, ради чего построено любое казино, ровно в этот момент: уверенность, что следующая тоже твоя. Буду честен. Это прекрасное чувство. На нём построены целые карьеры в Сити, и некоторые на нём же и закончились. Я видел и то и другое.

Селестина собрала карты, загрузила их обратно в машинку и начала тасовать. Толпа придвинулась. Жена стоматолога держала руку у него на плече, кажется, сама того не замечая. Мужчина в сером костюме расцепил руки. Приближалась восемнадцатая раздача, шуз был готов, и каждый вокруг стола ждал только одного: останется ли на своём месте человек, который не играет, или встанет и вернёт стол казино. Моя рука лежала на фишках. Я ещё не знал, куда она двинется.

Чего банкиры ждут от каждой облигации, а водители обязаны сделать на перекрёстке? (слово по-английски)

Имена изменены, чтобы защитить частную жизнь людей в этих историях. Как и некоторые истории. Не все, и не всё, что звучит как выдумка, ею является. Не считайте это честной монеткой.