Десять лет

Везде, где нас носило · Десять лет · Рассказывает Ян Ардатовский

Поначалу мы с Вадимом делали всё сами. Мы были и операторами, и директорами, и всем, что между ними: отвечали на звонки, подписывали договоры, выбивали оплату по счетам, таскали коробки по лестнице, а в одну незабываемую субботу разобрали принтер прямо на полу. Столовым ножом. Для масла. Визитки мы напечатали с именами и без должностей, потому что так и не смогли решить, какую из одиннадцати наших профессий на них указать. А потом мы начали расти, быстрее, чем кто-либо из нас планировал, и каждый месяц появлялись новые люди, которые делали то, что мы ещё месяц назад делали на коленке. Мы раздавали им эти обязанности по одной, как два жонглёра, которые перекидывают булавы в зрительный зал, а себе оставляли те, которые никто не хотел ловить.

Мы были достаточно молоды, чтобы считать всё это временным, и достаточно взрослы, чтобы подозревать, что нет. Обедали за рабочими столами. Спорили о шрифтах в презентациях, которые никто не читал. Когда закрылась первая сделка, маленькая, из тех, о которых сейчас и вспоминать неловко, Вадим вышел и вернулся с бутылкой красного, которая стоила меньше такси, на котором он принципиально за ней не поехал. Пили мы из бумажных стаканчиков от кулера. Вино было чудовищное. Вадим поднял стаканчик и сказал: «За первую из многих». Я сказал: «За принтер». Он так захохотал, что вино пошло у него носом, и я поклялся, что никогда не дам ему этого забыть. Формально, наверное, эту клятву я сдержал.

Где-то на третий год у нас отменили рейс, ночевать в аэропорту не хотел ни один из нас, и мы взяли машину напрокат и поехали через ночь. Шестьсот километров. Первую половину вёл он, вторую я, а в три часа ночи на заправке, где пахло соляркой и пригоревшим кофе, у нас случился самый честный разговор в моей жизни. Я не помню из него ни слова. Помню лампу дневного света под потолком, его ладони вокруг стаканчика и ощущение, что нет на свете такой вещи, которую я мог бы сказать и которую он бы не понял. Такое бывает в жизни раз, ну два. Один свой раз я потратил на заправке с Вадимом и ни разу не пожалел о выборе места.

Поссорились мы однажды, всерьёз, на три дня. Из-за футбола. Какая команда, не скажу: спор был настолько дурацкий, что название команды придало бы ему достоинство, которого он не заслужил. Речь шла о пенальти. Причём даже не в нашем матче. Он сказал что-то про судью, я сказал что-то про его зрение, он сказал что-то про моё зрение, и дальше были три дня тишины, в течение которых мы сидели в одном маленьком офисе и общались через коллегу по имени Павел. Павел не простил нас до сих пор. На четвёртое утро Вадим молча поставил мне на стол кофе, сделанный ровно так, как я люблю, и на этом всё кончилось. Так у нас кончались все ссоры. Кто-то приносил кофе.

Он был у меня на свадьбе, я у него. На моей он сказал тост, от которого ползала плакало, а мой бухгалтер занервничал. На его свадьбе я отвечал за кольца и так часто проверял карман во время церемонии, что священник начал смотреть не на невесту, а на меня. Потом мы стояли на улице в темноте, ослабив галстуки, и он спросил: «Ну и что теперь?» Я сказал: «Теперь стареем». А он ответил: «Тогда вместе», тем самым тоном, каким соглашался на условия сделки, и мы ударили по рукам. Буквально пожали друг другу руки. Помню, мне тогда это показалось смешным.

Десять лет мой телефон звонил в одиннадцать вечера. Не каждый вечер, но достаточно часто, чтобы я перестал смотреть на экран: в это время звонил либо Вадим, либо служба безопасности банка, и банк был вежливее. Он звонил рассказать анекдот, пожаловаться на клиента или спросить, можно ли, по-моему, доверять одному человеку (обычно я говорил, что нельзя, и оказывался прав чаще, чем это справедливо). А иногда звонил просто так, помолчать. Мы сидели на линии, каждый на своей кухне, и я слышал, как он открывает холодильник. Я пришёл к выводу, что это и есть дружба высшей пробы: слушать, как человек на другом конце города открывает холодильник, и чувствовать, что ты не один.

Я не могу сказать, когда это прекратилось. Я пытался. Я перечитал всю переписку, как следователь, которому досталось на редкость скучное дело, и места преступления там нет. Нет ссоры. Никто не хлопнул дверью. Есть только моё сообщение, на которое он ответил не в тот же вечер, а на следующее утро. Потом ответ через несколько дней, с извинениями. Потом ответы покороче. «Ха». «Да, давай». «На следующей неделе?» Потом поздравление с днём рождения, от меня, на которое пришёл маленький жёлтый большой палец. Я долго смотрел на этот палец. Так смотрят на трещину в потолке, которой вчера, возможно, не было. А возможно, и была.

Мы оба были заняты. Это честный ответ и одновременно бесполезный, потому что заняты мы были всегда: в двадцать пять лет занятость была воздухом, которым мы дышали, и раньше она нам ни разу не мешала. Я говорил себе, что у него сейчас сложный период. Он, наверное, говорил себе то же самое про меня. Может, мы оба были правы. Общие друзья до сих пор упоминают его при мне осторожно, как упоминают ресторан, который закрылся. «А вы с ним ещё видитесь?..» Я отвечаю: «Да не особо». Они кивают, потому что знают эту историю, а у этой истории нет середины.

На прошлой неделе я чистил телефон. В определённом возрасте все этим занимаются: листаешь контакты и удаляешь людей, которых уже не можешь вспомнить. Сантехник из прошлой жизни. Человек, записанный как «Сергей Аэропорт». Кто-то, записанный просто «Не брать». И вот он. Вадим. Тот же номер. Та же фотография: на лодке, щурится на солнце, держит рыбу, которую поймал не он. Удалять я не стал. Я сидел за кухонным столом в одиннадцать вечера (совпадение, в которое я предпочитаю не вникать), и мой большой палец висел над зелёной кнопкой.

Странная вещь, большой палец. Я подписывал бумаги, от которых зависело очень многое, и колебался меньше. Я думал, что скажу. «Привет» казалось слишком маленьким, а «Сколько лет, сколько зим» звучало как реплика из сериала. Я думал о визитках без должностей, о принтере на полу, о вине в бумажных стаканчиках, о лампе дневного света в три часа ночи. Я думал о том, что для того, кем мы были, есть слово, которое старше любого бизнеса и старше нас обоих, слово для людей, которые тебе не семья и всё-таки семья. И что за десять лет я ни разу не сказал ему этого вслух. А потом экран начал гаснуть, как гаснут все экраны, когда ждут, пока ты наконец решишься.

Какими душами мы были друг другу все эти десять лет? (слово по-английски)

Имена изменены, чтобы защитить частную жизнь людей в этих историях. Как и некоторые истории. Не все, и не всё, что звучит как выдумка, ею является. Не считайте это честной монеткой.