Мост

Под Пермью · Лето 2002 · Рассказывает Ян Ардатовский

Летом 2002 года я чуть не утонул в реке, у которой было видно другой берег, а через три дня небо попыталось довести дело до конца. Мне было шестнадцать. Мише было шестнадцать с половиной, и в те годы он считал это решающим преимуществом. Мы дружили с семи лет, с того дня, когда выяснили, что оба боимся одной и той же собаки и оба твёрдо решили никогда в этом не признаваться.

Тем летом страна приходила в себя, как человек встаёт после долгой болезни: осторожно, держась рукой за стенку. В Перми открылся новый супермаркет с автоматическими дверями, и люди заходили и выходили по два раза, просто посмотреть, как они работают. Зарплату давали в обещанный день, и родители до сих пор сообщали об этом друг другу как новость. У чьего-то старшего брата был мобильник, и разговаривал он по нему на балконе, медленно, чтобы соседи успели разглядеть. Богатых среди наших знакомых не было. Но впервые за много лет люди красили заборы, и двое пацанов, которым в июле совершенно нечем заняться, чувствовали, что что-то начинается, хотя никто не смог бы сказать, что именно.

У Мишиной бабушки была дача на том берегу реки, в двух часах от города на электричке. Я был там однажды и запомнил это место как санаторий, куда время уезжает отдохнуть: деревянный дом, выкрашенный зелёной краской, которая давно сдалась, колодец, яблони и пёс, у которого одно ухо стояло, а другое нет. Из города туда был один разумный путь. Выходишь на платформе, сорок минут идёшь сосняком, переходишь мост, и к обеду ты у калитки бабы Нины. Мост был старый, железный, на бетонных ногах, построенный в какую-то оптимистичную пятилетку, и сорок лет без единой жалобы носил на себе тракторы, свадьбы, похороны и пьяных. На том берегу была ещё одна платформа, но электричка останавливалась там два раза в день, и то если машинист вспомнит.

Взяли по рюкзаку: смена одежды, фонарик и Мишин дискмен с шестью дисками, который он ценил выше собственной жизни и, возможно, выше моей. Еды не взяли. К бабе Нине еду никто не возил, это было бы оскорблением, всё равно что везти с собой песок на пляж. В девять мы вышли из электрички, пошли через сосны, пахнущие смолой и горячей хвоей, и услышали реку задолго до того, как увидели. Потом вышли из леса на берег и встали как вкопанные.

Моста не было. Точнее, начало было: подъезд с нашей стороны и первые две опоры. И конец был: маленький грустный огрызок на том берегу. А посередине одна вода. Выглядело как улыбка с выбитыми передними зубами. Самодельная табличка сообщала «ПРОХОД ЗАПРЕЩЁН», что казалось уже излишним. Мост унесло весенним паводком ещё в апреле. Мишиным никто не сообщил, потому что единственный телефон в деревне стоял в магазине и работал под настроение, а мобильная связь в те годы заканчивалась примерно там же, где город.

Река там была метров сто пятьдесят в ширину, цвета крепкого чая, и текла быстрее, чем казалось. Над ивами на том берегу подмигивала на солнце жестяная крыша бабы Нины. В обход означало: пешком назад к платформе, электричка куда-то ещё, автобус, который то ли существует, то ли нет, и приезд завтра. Лодки не было. Вслух никто ничего не сказал. В шестнадцать лет правило было такое: глупость не предлагают, просто начинают снимать кроссовки и ждут, засмеётся другой или нет. Я снял кроссовки. Я наполовину надеялся, что он засмеётся. Миша не засмеялся. Миша тоже снял кроссовки.

Мы замотали всё в пакеты, затянули рюкзаки и полезли в воду, держа их над головой одной рукой и гребя другой. Первые пятьдесят метров были почти приятными. Вода сверху тёплая, снизу холодная, как будто у реки было два мнения. Потом мы доплыли до середины, и у середины было третье.

Течение потащило нас вбок, не грубо, а твёрдо, как здоровенный дядька отодвигает тебя из дверного проёма. Крыша на том берегу поехала влево. Рука горела. Что-то холодное обвило икру, водоросль или вообще ничего, я ушёл под воду, и река набила мне рот вкусом железа и листьев. Когда я вынырнул, я стал искать Мишу и не нашёл. Три или четыре секунды, я их до сих пор могу отсчитать, вода за мной была пустой, коричневой и совершенно спокойной. Потом показалась его голова, гораздо ниже, чем должна была, с очень серьёзным лицом, а над ней, сухой, на конце прямой белой руки, рюкзак с дискменом. «Брось!» заорал я, глотая реку. «Нет», сказал Миша и поплыл дальше.

Вылезли мы метров на двести ниже, чем целились, выползли через камыши и грязь на коровье пастбище и лежали на спине, дыша, как старые собаки. Баба Нина встретила нас у калитки взглядом, который разом охватил босые ноги, мокрые волосы и речную грязь, и всё поняла. Сказала она об этом одну фразу, тогда и вообще за всю жизнь: «Матери ваши от меня ничего не узнают. Ешьте». Мы ели. Два дня мы собирали яблоки, ничего не чинили, валялись на сеновале и говорили о девчонках, с которыми ещё не познакомились, и о странах, которые однажды увидим.

На третье утро к реке мы не пошли. Поедете, решила баба Нина, на медленной электричке с дальней платформы, пять километров через поля. Утро было жаркое, тяжёлое и совершенно неподвижное, и ласточки летали так низко, что чуть не задевали траву. На полпути небо переменилось. Над равниной это происходит быстро: белая дымка, а потом с запада идёт стена, лиловая с чёрным, и под ней висит серый занавес. Сначала пришёл ветер и положил траву длинными серебряными волнами. Потом молнии. Миша, который хорошо знал физику, считал вслух между вспышкой и громом. Семь. Потом четыре. Потом два. Мы были самыми высокими предметами в поле, и оба это прекрасно знали.

Потом град: сначала с горошину, потом с вишню, он отскакивал от дороги и жалил уши. В реке мне было страшно, но с рекой можно было бороться. Из неба не выплывешь. На краю поля стояла одинокая берёза, и все инстинкты кричали бежать к ней, а все уроки физики говорили: не смей. И там, посреди чистого поля, где не было вообще ничего, стояла автобусная остановка: бетонная коробка с тремя стенами, скамейкой и выцветшей мозаикой с космонавтом, построенная для маршрута, который умер много лет назад. Мы побежали. Из Мишиного рюкзака, по причинам, которые он так и не объяснил, появилось розовое пляжное полотенце с пальмой, и мы сидели под ним на скамейке, как две старушки на похоронах. Град молотил по крыше. Поле побелело. Миша перестал считать. Потом весь мир стал фиолетовым, гром ударил в тот же миг, не после, и я почувствовал запах гари.

Что остановка, куда не ходят автобусы, в итоге дала двум мальчишкам? (слово по-английски)

Имена изменены, чтобы защитить частную жизнь людей в этих историях. Как и некоторые истории. Не все, и не всё, что звучит как выдумка, ею является. Не считайте это честной монеткой.