Два понедельника

Париж · Сентябрь 2008 · Рассказывает Ян Ардатовский

В пятницу перед концом света мне было двадцать два года, я был слегка пьян от очень хорошего вина и пребывал в полном мире со вселенной. Лучшего состояния для встречи с пророком не придумаешь.

Было двенадцатое сентября 2008 года. Я только начинал в бизнесе, и у меня имелись хороший пиджак и коммуникатор Nokia, тот самый, что раскрывался, как маленькая книжка, а внутри настоящая клавиатура. В те годы ничего элегантнее мужчина не мог достать из кармана за ужином. В тот вечер я доставал его как можно реже. Ужинали на рю дю Бак, в квартире, где книг было больше, чем стен, а хозяин наливал пойяк на два года старше меня так, будто это вода из-под крана. Я в основном слушал. В двадцать два года умение слушать и есть лучшее образование, какое можно получить бесплатно, а под такое вино ещё и с удовольствием.

В половине второго я вышел на улицу, и такси возникло, будто я его заказал. Чёрный «мерседес» с горящим огоньком, а на переднем сиденье, на сложенном пледе, сидел прямо, как на совещании, маленький серый пёс с выражением профессиональной скуки. Водителю было лет шестьдесят пять: белые усы, твидовая кепка и руки, которые двигались, когда он говорил, а говорить он начал сразу. Звали его Жерар. Пса звали Купон. «Как на старых облигациях», объяснил Жерар. «Отрезаешь, и тебе платят. Этот не платит. Зато регулярный.» По Radio Classique еле слышно играл Равель.

Он увидел раскрытый коммуникатор у меня на коленях и кивнул, как будто подтвердились его худшие подозрения. «Банкир.» Не совсем, сказал я, только начинаю. «Все только начинают», сказал он. «Некоторые очень быстро заканчивают.» Потом, поскольку бульвар Сен-Жермен был пуст, а он решил, что я ему нравлюсь, он рассказал, кто он такой. Двадцать два года он простоял у корзины, la corbeille, большого круглого барьера во дворце Броньяр, вокруг которого мужчины в пиджаках выкрикивали друг другу цены. Он был крикуном, crieur. Голосом он мог перебросить тысячу акций через весь зал, как мяч. А в конце восьмидесятых пришли экраны, крик прекратился, и на бирже стало тихо, как в церкви. «Голоса им стали не нужны», сказал он. «Вот я и вывез свой покататься.»

С тех пор он работал по ночам и был этим доволен. После полуночи те, кто сидит сзади, забывают, что впереди вообще кто-то есть. Но сегодня, сказал он, пятница не такая, как все. С семи вечера почти все пассажиры были на одно лицо: мужчина из Дефанса или с авеню Монтень, в хорошем костюме, с телефоном у уха, по-английски. Английский у Жерара был английский корзины, в основном цифры, но слова ему были и не нужны. «Во дворце ты учишься слышать страх раньше цены», сказал он. «А сегодня, месье, у меня полное заднее сиденье страха. Тихого. Самого скверного. С громкими всё в порядке. Плохо, когда шепчут.»

Мы переехали Сену по мосту Согласия: вода чёрная, обелиск светится, как свечка на торте. В двадцать минут девятого, рассказывал Жерар, он вёз англичанина с авеню Георга Пятого, и тот сказал жене, дважды, второй раз помедленнее, что всё решено: крупный британский банк за выходные покупает американский, к вечеру воскресенья всё будет подписано, а в понедельник это назовут сделкой десятилетия. Без десяти час он вёз американца в отель на рю де Риволи, и тот объяснял кому-то, кого называл папой, что никто ничего не покупает, что Вашингтон не даст ни цента и что в понедельник банк рухнет и утащит за собой пол-улицы. «Два человека», сказал Жерар. «Два понедельника. Оба уверены. А у меня понедельник только один.»

В этом, как выяснилось, и была его беда. Жерар и его жена Одиль прожили вместе тридцать восемь лет, и тридцать один год из них на кухонной полке стояла банка, старая банка из-под дижонской горчицы. Когда Жерар был в чём-то уверен, будь то выборы, цены на бензин или женится ли сын на той девушке из Лиона, он писал прогноз на бумажке и клал её в банку вместе с двадцатью франками, а потом с двадцатью евро. Если он ошибался, деньги забирала Одиль. На его уверенности она купила швейную машинку, неделю в Венеции и большую часть посудомойки. «Она называет банку Биржей», сказал он. «Единственная биржа в Париже, где голос ещё что-то значит.»

Сегодня в полночь он заехал домой выпить кофе, собирался положить бумажку про понедельник и понял, что не может выбрать. И вот на светофоре на рю Руаяль он через плечо, очень торжественно, сделал мне предложение. Он отдаст мне обе версии, слово в слово, даром. Взамен я должен всего лишь сказать, какая из них правда. «У вас маленький компьютер», сказал он. «И вы были на ужине, где наливают такое вино.» Запах он чувствовал, сказал он, и одобрял. «Кто-то за тем столом знает.»

Надо объяснить, что люди за тем столом три часа очень элегантно не знали. Название банка не прозвучало ни разу. Думали о нём все. Я, как обычно, слушал, и услышал вот что: шесть умных мужчин выбирали разные вина, лишь бы не выбирать понедельник. Так что я сказал Жерару правду: я не знаю и не думаю, что кто-то за тем столом знал. На светофоре у Мадлен он долго смотрел на меня в зеркало, как смотрят на лошадь, про которую тебе сказали, что она быстрая. Потом расхохотался, страшно довольный, хлопнул ладонью по рулю, и Купон открыл один глаз.

«Хорошо», сказал он. «Вы первый честный за весь вечер.» Мы свернули на бульвар Мальзерб. Он достал из-под собачьего пледа блокнотик, из-за уха карандаш и на следующем красном написал две бумажки, по одной на каждом колене, печатными буквами, с тщательностью человека, подписывающего контракт. Из-за солнцезащитного козырька вынул две купюры по двадцать евро и завернул в каждую по бумажке. Я спросил, что он делает. «То же, что мы делали во дворце, когда что-то слышали и не знали, правда ли это», сказал он. «Мы никогда в это не верили. Но и мимо ушей никогда не пропускали.» Потом он поднял обе бумажки двумя пальцами, как билеты в театр, и рассказал мне, что именно сделает с ними у Одиль в горчичной банке и что она, по его мнению, на это скажет.

Что Жерар весь вечер возил по Парижу сразу в двух взаимоисключающих версиях? (слово по-английски)

Имена изменены, чтобы защитить частную жизнь людей в этих историях. Как и некоторые истории. Не все, и не всё, что звучит как выдумка, ею является. Не считайте это честной монеткой.