Олень

Шотландское высокогорье · Первый сезон · Рассказывает Ян Ардатовский

В первый раз, когда я поехал охотиться в Шотландию, мы с Вадимом были, скажем так, не в той форме, которую уважают эти холмы. Не то чтобы в плохой. Мы катались на лыжах, иногда играли в теннис, а если лифт задумывался, благородно поднимались пешком. Но по настоящим горам ни один из нас никогда не ходил, и я прошу это запомнить, потому что на этом держится вся история. В замок мы приехали с пятью друзьями, с горой нового твида и с уверенностью людей, которые съехали с кучи чёрных трасс и искренне считали, что это где-то засчитывается.

Замок был ровно таким, как мечтаешь, только на несколько градусов холоднее. Серый камень, башня с флагом, который за всю неделю ни разу не висел ровно, рога на каждой стене в холле и камин в каждой комнате, в который кто-то вечно подкладывал поленья. Егеря звали Мёрдо. Лет шестьдесят, сложён как воротный столб, лицо цвета кирпича, который лет тридцать простоял под дождём, и на наш твид он смотрел так, как автомеханик смотрит на машину, которую хозяин сам доработал в гараже. Говорил он мало, и тогда, и потом. Мы быстро поняли, что шотландская охота на оленя совсем не то, что себе представляют. Кроме погоды и таких людей, как Мёрдо, оленей на этих холмах больше никто не сдерживает: сколько взять, решают каждый сезон, берут только стариков, и хороший егерь скорее вернётся домой ни с чем, чем выстрелит, если не уверен.

В шесть утра дождь шёл горизонтально. Мёрдо разбил нас на группы, и мы с Вадимом оказались вместе, как в те годы оказывались почти во всём. Мёрдо посмотрел на наши ботинки. Потом на небо. Сказал «Ладно» тоном человека, который видал и похуже, и пошёл прямо в гору, как по тротуару.

Я был во многих красивых местах, и почти все они старались понравиться. Высокогорье не старается. Оно просто лежит, огромное, бурое, лиловое и серебряное, облака волочат брюхо по вершинам, свет меняется каждые четыре минуты, и ему совершенно безразлично, впечатлили вас или нет. Вереск мягкий первые сто метров и коварный следующие десять тысяч. Торф вообще не земля, а мнение о земле. К концу первого часа Вадим провалился по колено, а я обнаружил в спине мышцы, с которыми меня никто не знакомил.

Мёрдо долго изучал дальний склон в подзорную трубу, лёжа на животе, неподвижный, как валун. Потом молча протянул трубу мне. В километре от нас на гребне стоял олень с поднятой головой: крупный, тёмный, с толстой шеей и рогами, как терновый куст, и смотрел, клянусь, прямо на нас. «Ваш зверь», сказал Мёрдо. «Старый». Вадим взял трубу и очень тихо сказал: «Какой красавец». Мёрдо сказал: «Головы вниз».

На это ушёл весь оставшийся день. Мы ползли. Я не ползал с детства, а в детстве я хотя бы не ползал по воде. Мы ползли на животе вверх по ручьям и по подветренной стороне гребней, лицом к ветру, потому что олень учует тебя гораздо раньше, чем увидит. Каждый раз, когда мы добирались до гребня, где стоял олень, олень стоял на следующем. Не бежал. Шёл. Иногда пощипывал травку с видом человека, который доедает обед перед совещанием, на которое идти не собирается. Однажды мы подобрались так близко, что услышали его рёв: звук, который поднимается из-под земли и проходит прямо через грудную клетку. А потом ветер переменился, и олень ушёл за гребень.

Мёрдо не стрелял и нам не давал. Далеко. За ним другой зверь. Голова не так стоит. Он ничего не объяснял, просто качал головой, и мы ползли дальше. К шестому километру я перестал чувствовать ноги. К восьмому Вадим разговаривал сам с собой по-русски: длинный, певучий и совершенно непечатный монолог о торфе. Мёрдо, не знавший по-русски ни слова, какое-то время послушал и впервые за день улыбнулся. Примерно тогда же он перестал звать нас «эй, вы» и начал называть по именам. Имя Вадима он весь день произносил неправильно, и никто из нас его не поправил.

Ближе к вечеру свет стал низким и золотым, а облака поднялись с вершин, как крышка с кастрюли. Мы перевалили через плечо холма, все трое на животе, гуськом, и там, метрах в ста восьмидесяти ниже, в складке земли, стоял олень. Боком. Неподвижно. Опустив голову в траву. Впервые за весь день позади него не было ничего, кроме холма.

Мёрдо вытащил винтовку из чехла и положил её на свою свёрнутую куртку в вереске. Посмотрел на Вадима, потом на меня и подвинул винтовку ко мне. Почему меня, не знаю, и никогда не спрашивал. Я прижался к прикладу. Торф пропитал рубашку насквозь. Сердце колотилось так, что перекрестие прицела дёргалось ему в такт. Рядом Вадим очень старательно дышал тихо, а это, как известно, самый громкий способ дышать.

«Под лопатку», прошептал Мёрдо мне прямо в ухо, и пахнуло чаем и табаком. «Не спеши». Ветер стих. Весь огромный холм замолчал, будто тоже прислушивался. Я подумал о десяти километрах за спиной, о старом олене, который протащил нас через пол-Шотландии, о том, сколько всего должно совпасть, чтобы это было правильно. И подумал, совсем некстати, что никогда не смогу объяснить этот день тому, кто не лежал на этом холме, и что единственный человек на свете, который его поймёт, лежит в мокром вереске у моего локтя. Я выдохнул наполовину, как учили, и положил палец на спуск.

Сколько оленей спустили с холма и сколько друзей на него поднялось? (слово по-английски)

Имена изменены, чтобы защитить частную жизнь людей в этих историях. Как и некоторые истории. Не все, и не всё, что звучит как выдумка, ею является. Не считайте это честной монеткой.